Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

в другую часть деревни — к лесу. Председателя Кузьму Никитича немцы отвезли в город и там расстреляли. Узнали, что он партийный. Жена его убивалась, Маруся старалась хоть как-нибудь ее утешить. Когда весть о расстреле председателя пронеслась по деревне, Ефим шапку в охапку и исчез. Он ушел в Щюри и жил у своего знакомого, деда Петрухи.

Пробыли гитлеровцы в Грушах шесть месяцев. Когда же их выгнали и бабы да ребятишки забегали от хаты к хате, не пряча радостных слез, — половины деревни и в помине не было. От колхозных коровников и конюшен остались только длинные грядки глины, притрушенные снегом. Немцы в лес не ходили, а ломали на дрова строения.

Пашка дурочкой стала. Ее немцы на машине увезли раз куда-то, откуда она добралась домой через два дня полузамерзшая. Билась посередине хаты, голосила. Ночью не спала, а все науськивала кобеля на кого-то в огороде. Мать ее даже боялась оставаться ночью у себя в хате и убегала к соседям.

— Прокрадется она в сенцы, — рассказывала разбитая горем женщина, — притулится к дверям и стоит, прислушивается. Потом завизжит, затопочет ногами, вскочит в хату, двери закроет на крючок и опять стоит. И так всю ночь…

3

К весне в Груши прислали из района человека. Он собрал колхозников посередине деревни и сказал, что зовут его Василием Ивановичем и что его рекомендовали к ним председателем.

Новый председатель своим видом вызвал у баб жалость. Был он худ, и лицо его было обожжено. Гимнастерка на нем и брюки заношены, а сапоги сбиты. Когда Василий Иванович сказал: «А где бы мне остановиться?» — Маруся молвила: «Идите к нам — у нас свободно будет».

За время оккупации Маруся крепко извелась. Она боялась, что немцы над ней надругаются, и все пряталась на печи или в погребе. После Пашкиного горя они с Нюркой покоя не знали и бегали друг к дружке прятаться. У Нюрки тем было безопаснее, что полна хата детишек. Солдат глянет на печь, а оттуда на него испуганные детские лица смотрят, он и уйдет, а за детьми девки скрывались.

Новый председатель с бабами не умел разговаривать, а если и говорил когда перед народом, то в разговоре обращался все к старикам или к Ефиму, который вернулся домой сразу же по изгнании фашистов. Ефим вел долгие беседы с Василием Ивановичем и старался помочь ему разобраться в сельских делах.

К пахоте Василий Иванович съездил в район и передал в аренду часть колхозной земли городу. Ему в районе вначале не разрешили отдавать землю, говорили, чтобы он всю засеял. Но Василий Иванович уперся и заявил:

— Мы всю землю не освоим, только испортим, а городу она пригодится:

Городские организации с удовольствием забрали землю под огороды.

Еще надумал председатель одно дело. Баб на коровах послал пахать мягкую землю под яровые, а присланный из МТС трактор на три дня пустил пахать пойменный луг, который тянулся вдоль реки к самым Щюрям. Сам же он с Ефимом съездил в город и привез семян конопли. Засеяли в ту весну коноплей весь луг. Василий Иванович пытался толковать бабам про какую-то выгоду, которую они получат от конопли, но бабы не верили ему. Меж собой говорили:

— Черт! А жрать чего будем? Конопляник нашелся.

— Эка! Хлеба посеяли с гулькин нос, — говорит, с хлебом будем.

Только Ефим поддерживал нового председателя. Когда появились всходы, он уговорил девок, чтобы шли ухаживать за коноплей. Василий Иванович никому не давал покоя. Сам лазил по полю, заставлял, не жалея всходы, оставлять по одному ростку. Бабы ругали председателя за его непоседливость, но в то же время и жалели. Иной раз та или иная бабенка соберется удрать в лес за хворостом или в город на базар, да столкнется с председателем. Тот посмотрит на нее, баба плюнет в сердцах да и отправится на поле.

Все лето бабы возились с посевами. Василий Иванович то веселее становился, а то снова ходил хмурый. Маруся видела, как Василий Иванович, голый по пояс, страшно худой, оглядывал себя. А меж ребер у него увидела она прямо мясо, чуть-чуть только затянутое тонкой кожицей. Маруся испугалась, но Василий Иванович объяснил ей, что рана старая, заживает и скоро совсем заживет.

За обедом Маруся всегда лучший кусок ему подавала.

Вел себя председатель странно. За вечер, случалось, слова не вымолвит. Нюрка придет в хату, приведет за руку Пашку и сидит калякает.

Председатель либо пишет что-то, либо читает. А то примется ходить туда-сюда из угла в угол. И не было того, чтобы взял да пошутил с девками.

Платоновна кончит крутить ручную мельницу, опустит руку, чтобы отошла, и скажет шепотком:

— Помешанный, право, какой-то, вот походит так, посидит или полежит — и снова читает…

По ночам стал председатель кашлять, да так кашлял, будто внутри у него все наружу просилось. Маруся и без того плохо спала ночами, думала про мужа, а тут совсем не могла уснуть. За все время получила она от Гриши четыре коротеньких письма. Перечитывала эти письма по многу раз и плакала над ними. Боялась — убьют Гришку.

4

К осени туго пришлось грушинцам. Еле-еле дотянули они до урожая. А как убрали посевы, так и вышло все точно так, как говорил председатель. В ближних деревнях головами только качали. Да и как же! В том колхозе выдали по двести граммов зерна на трудодень, в том по сто, а в другом и совсем ничего не получили колхозники: едва-едва выполнили заготовку. А в Грушах выдали по три килограмма на трудодень, да еще денег дали!

С ярового поля собрали хлеб и рассчитались с государством. А конопляное семя свезли в район и обменяли на пшеницу. Оказалось, что дорогое конопляное зерно нужно государству позарез. Да еще тресту продал грушинский колхоз — опять же деньги.

Василия Ивановича даже в газете пропечатали. Да вдруг все изменилось.

Вызвали председателя в райзо и сказали ему, чтобы он больше на трудодни хлеба не выдавал.

— Как так? — спросил Василий Иванович.

— Так, — ответили ему, — не имеешь права. Район в прорыве, и хлеб должен быть на счету.

Василий Иванович не согласился, вспылил и в конце концов хлопнул дверью и ушел.

Вернулся он тогда в Груши сам не свой, собрал правление и говорит:

— Сегодня семена засыпать, а весь оставшийся хлеб раздать на трудодни.

Сказал, а сам трясется весь. От всей этой кутерьмы ему совсем плохо стало. С постели почти